Архив

Георгий КУЗЬМИН автор идеи «Киевляне»

Тайна смерти гроссмейстера Ш.

На шахматной доске он видел все, но, как и в жизни, не до конца просчитывал последствия затеянного... Родина самых красивых в Европе женщин, наш город, увы, не слывет родиной самых мудрых мужчин, коими до компьютерной экспансии по праву считались шахматисты. Всего трех маэстро международного класса зафиксировала в Киеве история XX века. И все трое — Игорь Платонов и переехавшие в столицу уже зрелыми людьми Юрий Сахаров и Леонид Штейн — закончили жизнь трагически.

   САХАРОВ погиб под колесами электрички. Кто толкнул заслуженного тренера Украины с пригородного перрона на станции Буча, осталось невыясненным. Платонов обладал уникальной коллекцией марок. Недоказанная версия следствия свидетельствует, что трое мерзавцев (их видела соседка) по наводке бывшего ученика Игоря Владимировича, охотившегося со своей мамашей за коллекцией, проникли воскресным утром к гроссмейстеру в квартиру, ограбили и зверски убили его, воткнув ножницы в голову. Но сегодняшний рассказ посвящен жизни и таинственной смерти самого знаменитого шахматиста-киевлянина, трехкратного чемпиона СССР Леонида Штейна, с которым мне посчастливилось общаться в последний год его жизни. САМОРОДОК ИЗ СТАРОЙ КРЕПОСТИ Леонид Штейн родился в Каменец-Подольске, на месте событий популярного романа-трилогии «Старая крепость». Отец умер от тифа в 36 лет. Кто знал тогда, что век Лени почти столь же короток... Мать, оставшись с двумя детьми, перебралась во Львов. Старшая дочь окончила медицинский, работала врачом. А Леня так увлекся шахматами, что школьную учебу часто игнорировал. Выручало самообразование. В СССР в послевоенные годы царил шахматный бум. Победа Михаила Ботвинника в матче-турнире за звание чемпиона мира подвигла сотни пытливых ребят променять уличные сражения в сыщиков-разбойников на сражения за клетчатой черно-белой доской. Пробиться наверх было очень тяжко. Даже фантастически талантливому от природы Штейну. Проницательность и скорость его игры поражала видавших виды тренеров. Но минимум три обстоятельства сдерживали Ленин прогресс, откладывали выход на большую арену. Азартный, импульсивный, Штейн блестяще считал варианты и чувствовал себя в комбинационной игре как рыба в воде. Но спешил, гнал куда-то, не всегда проверял свой расчет и... ошибался. Человек не компьютер... Вторым ярмом молодого Штейна-шахматиста считался образ его жизни за кулисами соревнований. Веселый, остроумнейший человек, он любил жизнь во всех ее проявлениях: обожал женщин, музыку, приключенческие фильмы, всяческие розыгрыши, непомерно увлекался бильярдом, пирушками, карточным застольем до утра, которое не раз заканчивалось потасовками. А когда могучий талант стратега преодолевал внешахматные трудности, на пути возникал шлагбаум дискриминационных правил ФИДЕ. Тогдашний президент Международной шахматной федерации голландец Макс Эйве, которого Алехин, а затем и Ботвинник оставили без чемпионских лавров, своеобразно отомстил представителям тогдашней советской шахматной школы. Якобы для расширения географии участников борьбы за корону короля доктор Эйве протащил через ФИДЕ правило, по которому в решающих поединках могло участвовать не более пяти гроссмейстеров от одной страны. И это в 60-е годы, когда на мировом небосклоне блистало целое созвездие советских шахматистов экстра-класса! Таль, Спасский, Петросян, Керес, Смыслов, Корчной, Геллер, Бронштейн — Леонид побеждал в очных встречах любого из этих асов. Но в межзональных турнирах Стокгольма и Амстердама наш земляк дважды подряд оказывался шестым лишним среди своих! Подобное могло сломить кого угодно. Штейн гнулся, но не сдавался. Именно в тот период он выигрывает почти подряд три титула чемпиона СССР, берет в 1967 году первый приз на супертурнире в Москве с участием чемпиона и экс-чемпионов мира. БЕЗ УЛЫБКИ ЖИЗНЬ ПРЕСНА Когда не было приключений, Штейн находил их сам. Если соперник надолго задумывался над ответным ходом, Леонид мог резаться за кулисами на бильярде, позабыв о шахматной партии. Жестко противостоял антисемитам, из-за чего и переехал в 1968 году из Львова в Киев. Здесь он получил трехкомнатную квартиру на Красноармейской не без помощи тогдашнего заместителя председателя Спорткомитета Украины Андриана Мизяка. Того самого, что десятью годами ранее настоял на дисквалификации молодого кандидата в мастера из-за его ночных карточных посиделок... Вдова Штейна Лиля, живущая в Лос-Анджелесе, рассказывала, что супершахматисты тех времен (впрочем, как и нынешних!) редко поддерживали друг с другом близкие отношения. Сам Леонид Штейн, пожалуй, в этой компании слыл исключением: к нему с теплотой относились и вечный соперник, задиристый насмешник Борис Спасский, и обещавший спрятать Леню в случае погрома гроссмейстер Ратмир Холмов, человек недюжинной силы, из бывших моряков. А гроссмейстер Эдуард Гуфельд и мастер Наум Левин по праву считали себя друзьями Леонида. Оба стали участниками суперрозыгрыша, придуманного Штейном. Невольным инициатором всей истории, положенной потом Гуфельдом в основу одной из своих литературных новелл, оказался я. Дело было весной 1973 года. В Киеве, в шахматном клубе «Авангард» на площади Победы, где через считанные месяцы нам доведется прощаться с Ленечкой, проходил всесоюзный турнир лучших молодых мастеров. Я работал в пресс-центре и писал об этих соревнованиях репортажи в «Спортивную газету». На правах работника пресс-центра после очередного тура забрел за кулисы и увидел, как анализируют закончившуюся партию грузинский шахматист Георгадзе и опекавший его Эдик Гуфельд, ставший вскорости знаменитым тренером знаменитой чемпионки мира Майи Чибурданидзе. Гуфельд был явно расстроен тем, что Георгадзе упустил победу, и во время анализа теребил и взлохмачивал редкие «локоны», окружавшие венчиком его огромную лысину. Я написал об этом в статье, назвав Гуфельда «скуйовдженим» (газета и сейчас выходит на украинском языке). Утром разразился скандал. Не успел я появиться в клубе, как меня оттащил в угол Штейн, постоянный зритель на этом турнире, и с серьезным видом объяснил мне, что значит «скуйовджений». Гуфельд хорошо знал украинский, но Леня, прочитав мою статью, разыграл при Эдике сцену негодования, убедив друга, что того, мол, оскорбили на страницах республиканской газеты. По фантастической версии Штейна, «скуйовджений» является литературным эквивалентом ругательства «ох... вший». Лене подыгрывал Левин, требовавший немедленно писать в «СГ» опровержение, поскольку Эдик не «ох... вший», а совсем наоборот. Еще с полдюжины подготовленных заранее статистов по указке Штейна печально качали головами: мол, как такое безобразие могло произойти? Заведенный донельзя Гуфельд бросился на меня, словно бык на красное, и потребовал объяснений. Еле сдерживая хохот, я тоскливо извинялся и обещал, что больше не буду. Гуфельд, с которым я после приятельствовал, извинения не принял и стал звонить моему главному редактору. Лишь после этого Штейн смилостивился над другом и открыл третий том украинско-русского словаря... ХОД ПОСЛЕДНИЙ, ФАТАЛЬНЫЙ Познакомил меня со Штейном журналист Валерий Мирский. После нескольких лет неудач — Леонид как раз начал новое, наверное, самое стремительное и неудержимое восхождение к Олимпу. Участник «матча столетия»: сборная СССР — сборная мира, он снова выиграл супертурнир в Москве (1971), а в марте 1973-го, уже после истории со «скуйовдженим», разделил вместе с Петросяном главный приз на турнире высшей категории в Лас-Пальмасе. Дискриминационное правило ФИДЕ к тому времени было отменено, и Штейн энергично готовился к межзональному турниру в Бразилии, полагаясь исключительно на собственный талант и умение. Все это не мешало ему дружить, гулять с нами по старому Киеву, радоваться рождению второй дочери. Он много курил и, сидя на скамейке еще не изуродованного архитекторами Золотоворотского садика, рассказывал байки одна смешнее другой, перемежая хохмы серьезной информацией о турнире на Канарах. Я совмещал приятное с полезным и готовил статью о Лениной победе. Потом мы отправили заряжать Ленину зажигалку в какую-то подворотню на Владимирской, чем-то угощались. Потом он исчез, а поздно ночью позвонил своим шахматным приятелям, дабы они обеспечили ему алиби для жены. Ленечка провел последнюю в жизни ночь в постели у женщины — дочери тогдашнего председателя Федерации шахмат СССР Юрия Авербаха. Об этом знали все члены сборной СССР, собиравшиеся в то утро 4 июля 1973 года в московской гостинице «Россия», чтобы улететь в Англию на командный чемпионат Европы. Об этом знало близкое окружение покойного. Но правду скрыли на треть века. И не только из-за морального аспекта. Накануне Штейну и еще нескольким гроссмейстерам сделали сложную прививку: сразу из Англии они отправлялись в жаркий бразильский город Сус на межзональный турнир. Врачи мимоходом предупредили шахматистов о последствиях нарушения режима и перегрузок в инкубационный период: никакого секса и спиртного — но... К тому же, когда Штейну стало плохо, никто не догадался вызвать реанимацию. А сердце у Леонида и в самом деле было слабым и причина смерти — инфаркт — указана точно. Только вот хоронили Леонида в закрытом гробу. Ссылались на жару. Ведь тело доставляли в июле из Москвы в Киев. Но, по версии Эдуарда Гуфельда, начальство не хотело огласки истинной причины смерти выдающегося шахматиста. Опытный, незаангажированный патологоанатом мог бы при неформальном вскрытии прикоснуться к трагической правде... Я не забуду улыбку Лени — мудрую, ироничную, с прищуром глаз, иногда сочувственную. Так он зачастую смотрел на своих соперников, не замечающих за доской очевидного. Так он поглядывал на главного охранника шахматистов сборной — полковника Виктора Батуринского во время их партии-пятиминутки в Киеве. От Батуринского в какой-то мере зависело, пустят ли Штейна в очередной раз за кордон. Но только ни Батуринский, ни другие чиновники, гноившие Леню при первой возможности, ничего не могли поделать с его фантастическим талантом, публично признанным очень скупым на доброе слово тогдашним чемпионом мира Робертом Фишером, да и всей шахматной братией. Леня бесподобно играл блиц. Перворазряднику Батуринскому он дал фору ладью и три минуты из пяти. Это огромное преимущество. Мат чиновнику он все равно поставил. Причем с шиком, объявив сопернику ходов за десять до развязки, на какой именно клетке шахматной доски это произойдет. И улыбнулся мне, наблюдавшему за партией, своей знаменитой улыбкой. Я, правда, не знал, что прощальной. P. S. Характерно, что Леничкин дух до сих пор витает над шахматным Киевом. Когда я позвонил известному шахматному историку и журналисту Ефиму Лазареву с просьбой предоставить фотографии Штейна для этого очерка, он ахнул. Оказывается, в этот момент к нему в редакцию приехала из Минска известная в прошлом шахматистка Жанна Корецкая-Тарасова, за которой Леонид Захарович ухаживал в далекие 50-е. Узнав о предстоящем выходе статьи, гостья из Минска навестила могилу Лени на Байковом кладбище. Памятник Штейну представляет собой шахматную ладью. Помните, именно ладью форы дал Ленечка полковнику Батуринскому во время показательной блиц-партии в Киеве.