 |
|
||||||||
|
|
№ 216 20 ноября 2008
|
|
На первую » В раздел „Культура“ «У нас нет жизненно необходимых писателей...»Так сказал «ВЕДОМОСТЯМ» Жорж Нива, крупнейший славист с мировым именем Недавно этот женевский профессор-литературовед, который в свое время был знаком с Борисом Пастернаком, Иосифом Бродским, дружил с Булатом Окуджавой, Виктором Некрасовым и Андреем Синявским, побывал в Киеве и прочел во Французском центре лекцию о жизни Европы и ее исторической памяти. Послушать его пришли академик Мирослав Попович, профессор Вадим Скуратовский, преподаватели вузов, литераторы и журналисты.  ПОСЛЕ лекции «ВЕДОМОСТИ» побеседовали с Жоржем Нива о гуманитарной жизни Европы, Украины и России. — Господин профессор, было интересно, помимо прочего, услышать вашу идею о создании своеобразного института или музея Европы европейской памяти. Уточните, пожалуйста, его цели. — Дело в том, что память, в том числе европейская, имеет свойство, увы, стираться, тускнеть. Хотя доныне в массовом сознании европейцев еще не осмыслены до конца масштабные вехи-события, скажем, ХХ века. Думается, такой музей Европы или европейской памяти необходим по многим причинам: хотя бы ради освобождения от фашизма (теперь уже в душах) и коммунизма. Ядром его мне видятся не столько военные битвы, победы и поражения, но и другие события, наложившие отпечаток на жизнь Европы. Это и венгерские страсти 1956-го, «Пражская весна» 1968-го, приход на арену польской «Солидарности» и другое. Надо сказать, что многие народы не только о соседях, но и о себе самих знают немного. Вот, скажем, известно ли украинцам, что Украина в рамках нынешних ее границ появилась прежде всего благодаря Сталину? Но ведь это историческая правда. А еще историческая память дала бы весомый шанс народам прощать друг друга, хотя в христианском смысле прощение обычно индивидуально — от души к душе. — Каким было начало вашей научной деятельности? Почему она оказалась на всю жизнь связана с русской литературой? — Моя первая встреча с русским языком произошла в родном городе, где по соседству с нами жил эмигрант Георгий Никитин, человек добрый и простой. Он был переплетчиком, знал и любил литературу, и мы с ним много беседовали. Я и до этого, конечно, увлекался русской литературой — прежде всего Достоевским, особенно «Бесами» в переводе Бориса Шлецера. Русская эмиграция меня очаровала. В большинстве своем это были люди культурные, прошедшие через страшные страдания. Я был знаком с Борисом Зайцевым, Георгием Адамовичем, Сергеем Маковским... Благодаря им стал ощущать прямую связь с русским Серебряным веком. Кстати, связь жизни с поэзией очень характерна для всей той эпохи. Я благодарен судьбе за эти встречи. Оказалось, что мой учитель в Сорбонне (потом — друг и вдохновитель) Пьер Паскаль был связан как с Бердяевым, Зайцевым и Вейдле, так и с Лениным, Чичериным, русскими анархистами. Его разрыв с большевизмом в моих глазах персонифицировал оба полюса той России, утопической и изящной. Я стал изучать Андрея Белого. В его творчестве видел и эту утопию, и предчувствие катастрофы, и выход к Солнцу, к Абсолюту. Перевод его «Петербурга» стал вехой в моей жизни. — Какими запомнились годы учебы в Москве, литературная атмосфера того времени? — Напомню, что я не швейцарец, а француз, в Женеве треть профессоров — не швейцарцы. Там не особенно обращают внимание на национальность. Очень патриотическая страна и при этом открытая внешнему миру. А славистом я стал в Европе, расколотой на две части. Но тем не менее меня как французского стажера принимали в СССР. Вам это покажется доисторическими временами, но первый раз я появился в Москве осенью 1956-го. Годы, проведенные в МГУ, — незабываемые. Оттепель, бурные собрания, исключения из вузов студентов-бунтарей... Знаковым стало знакомство и близкое общение с Борисом Пастернаком, с семьей Ольги Ивинской, последней его возлюбленной. Вспоминаются не только приятные моменты. Было странное заболевание, пребывание в московских больницах, слежка. В конце концов — меня выслали в августе 1960 года. В МГУ я близко видел Эренбурга, был на юбилее Сельвинского, слушал лекции профессора Бонди, посещал семинар Гудзия о Толстом. А затем были два года учебы в Оксфорде, знакомство с русской эмиграцией в Лондоне. Я подружился с историком и философом Катковым, а также с потрясающим славистом, переводчиком «Доктора Живаго» Максом Хенуордом. — В те же годы вы познакомились и с Александром Солженицыным, дружба с которым продолжается по сей день. Не меняется ли со временем оценка его творчества, влияния на литературный процесс? — До знакомства с Солженицыным в моей жизни была служба во французской армии, ранение в Алжире... И параллельно — работа в университете, мое преподавание на кафедре славистики в Женеве. С женой мы переводили на французский «Раковый корпус», «Из-под глыб». Наша встреча с Александром Исаевичем состоялась после его высылки из СССР — сначала в Париже, а потом — в Кавендише, в штате Вермонт (США), где он долго жил. Вообще, с 1974 года из СССР шел просто поток эмигрантов. Брежнев отправлял людей на Запад. По собственной воле страна лишалась своих талантов — Мстислава Ростроповича, Галины Вишневской, Михаила Шемякина... Это была катастрофа. А Запад получал этих людей в подарок. Конец брежневского времени был самым нелепым для СССР. В сталинщине больше логики по крайней мере! В Женеве бывали мои друзья Виктор Некрасов, Андрей Амальрик, Андрей Синявский. Очень интересным было знакомство и общение с Натальей Горбаневской, с Иосифом Бродским, Владимиром Максимовым, Александром Галичем. Я думаю, страна рухнула потому что почувствовала, как сама себя умерщвляет. Такого никогда не случалось при старом режиме. Да, Герцен был в ссылке, но Тургенев — нет. Лев Николаевич Толстой никогда не был в ссылке, хотя некоторые его книги запрещались, и в «Воскресении» зияли пробелы, следы цензуры, но это не доходило до полного абсурда. Одно время Запад (вернее, читающий Запад: не будем преувеличивать) жил идеями Сахарова и Солженицына. Их диспутом, спором о том, какими путями внутренне освободиться. Сахаров — на позициях просветительской философии, а Солженицын — скорее, на позициях христианской веры. Когда арестовали машинистку Солженицына и она повесилась, писатель позвонил друзьям и заранее оговоренным условным сигналом дал понять, что надо опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ». Он отдавал себе отчет в том, что это удар топором по Советской власти. На мой взгляд, эта книга во многом перевернула историю ХХ века. — А как относиться к явно шовинистическим высказываниям и взглядам Солженицына в последние годы? — Надо спокойно к этому относиться. Со многими словами Солженицына я, конечно, не соглашаюсь, как и вы или, скажем, Иван Дзюба. Однако считаю, что он один из немногих ныне живущих, кто заслуживает нашего внимания. Однажды он сказал мне, что в России надо вернуть смертную казнь, я с ним не могу согласиться, но он... Солженицын. — Что происходит с литературой сегодня? Востребована ли серьезная книга? Характерен ли для западного общества безумный рост популярности детективов, боевиков, «дамских» романов или это — примета нынешнего постсоветского пространства? — Я не разделяю общий плач о снижении уровня текущей литературы. Пусть люди отдыхают. Нужно будет — пусть откроют Достоевского, Гроссмана, Библию... Нет «серьезных» книг. Пушкин их не любил. Но есть книги искренние, прошедшие сквозь огонь трагедии. К сожалению, они не пишутся по заказу. Обратите внимание — у нас больше нет жизненно необходимых писателей, пророков. Некоторые пророки бледнеют, раскаиваются в собственной лжи, как, к примеру, Гюнтер Грасс. От Солженицына до Сорокина не просто дистанция, но — бездна. Это разные миры. У нас много издают Пелевина, Сорокина. И отчего-то считают, что вот они нам все объяснят. Но это глубоко неверно, литература издевательства в лучшем случае может быть выражением отчаяния. Мы не знаем, кто может появиться в близком будущем. Конечно, литература — это лучшее и самое ценное письмо, которое один народ может послать другому. Но гений не приходит в зависимости от потребностей общества. Может, и появится когда-нибудь новый Достоевский или Пруст, который осмыслит все по-своему...
Добавить комментарий
Буки — это вам не какие-то бяки
|
|
|
|
Количество районов в городе должна определить Верховная Рада Бабе Параске — спикерское кресло
Путаница во имя миллионеров в мантиях
Для празднования всеми любимого праздника вырубают тысячи зеленых елок и сосен Завтра, 21 ноября, отмечается Всемирный день приветствий — праздник радостных эмоций «Размазываем кризис тонким слоем» Американские корабли «прописались» в Черном море Половина украинцев недовольна жизнью Больные сироты не пользуются спросом Украинцы предпочитают усыновлять здоровых детей, а иностранцы — больных
Закончилась очередная крупнейшая в столице ярмарка «Книжковий світ» Шевченковскую премию приближают к Нобелевской Лесь Второй — первый друг диссидентов Натуру для Каменских нашли на свалке
Леонид Евтушенко: «Если бояться — зачем вообще играть?» Как известно, в нынешнем году традиционный «Кубок Турчина» не состоится Эвандер Холифилд: «Я знаю, что делаю!»
Депутаты продлили срок. Себе и президенту Экс-супруга Чавеса идет в мэры Бывшая жена президента Венесуэлы Уго Чавеса устроила ему тяжелое политическое испытание |
|
© "Киевские ведомости". При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.kv.com.ua обязательна. Редакция может не разделять точку зрения авторов статей и ответственности за содержание републицируемых материалов не несет. Разработка и создание сайта — „Flashmedia“, Киев |